Поиск




Публикации | Первый и последний премьер- министр Советского Союза | РЕФОРМАТОР НА СЛУЖБЕ ГОСУДАРСТВА

ВАЛЕНТИН ПАВЛОВ: ТРИ ТРАГЕДИИ

Лидер, профессионал, державник


Валентин Сергеевич Павлов обладал всеми качествами лидера. И главным для лидера качеством — умением разбираться в людях. Умение разбираться в людях часто присуще тем, кто начинал свой путь с самых низов. Им надо уметь пристально вглядываться в окружающих. Собственно, без такого умения рассчитывать на какой-то рост человеку из низов вообще не приходится. А Павлов был настоящим выходцем из народных масс. Его родители — простые русские люди, москвичи. Сын шофера и медсестры стал главой правительства всей страны. Такой путь невозможен без врожденных, приобретенных жизнью и опытом и воспитанных в себе качеств лидера.
На умение оценивать людей повлияло и то, что Павлов долгие годы был рядовым работником, а потом — на вторых ролях руководства. На таких постах тоже надо уметь «вглядываться» в окружающих.
Я давно заметил, что чем быстрее всходил по лестнице карьеры человек на роль «первого», тем чаще и тем быстрее утрачи-валась им способность оценивать окружающих и подчиненных. Все перед ним заискивают, все льстят, все демонстрируют только лучшие свои качества и «прячут» то, что считают «опасным». А на каких-то высоких уровнях руководитель уже перед собой вообще ничего, кроме одинаково согнутых спин, не видит.
В условиях войны, жесткой рыночной конкуренции и других позабытых «внешних» факторов появляется «пресс», заставляющий научиться и оценивать кадры, и ценить их. А в СССР, где единственный враг руководителя — аппаратные интриги, способность разбираться в людях быстро атрофируется. Особенно на верхах.
Я уверен, что неумение оценивать кадры, типичное и для Гор- бачева, и для Ельцина, — во многом итог их "восхождения", когда они годами были «первыми», потребляя не реальные, а специально «подготовленные» для них подчиненными «изделия».
Вторая черта Валентина Сергеевича — высокий профессионализм.
Это тоже черта выдвиженца из низов. Если за моей спиной нет родственников, нет покровителей, нет «руки», я понимаю, что только имея высокий уровень знаний, я могу сделать себе карьеру и завоевать авторитет. Лучше всего учатся те, кто в образовании видит свой второй — после качеств лидера — резерв, вторую свою опору в жизни.
Профессиональные знания Валентина Сергеевича всегда меня восхищали: это был своеобразный сплав и теории, и опыта. Причем у него теория обогащала опыт, а опыт постоянно осмысливался с позиций теории.
Профессионализм В.С. Павлова усиливался еще двумя факторами. Во-первых, самой специальностью: финансы. Это область, где дилетанту «удержаться» невозможно. Во-вторых, работа в плановых органах, которые были наиболее приоритетными во всем советском государственном аппарате. Я помню, как один из руководителей Госкомитета по науке и технике сказал о члене нашей рабочей комиссии с нескрываемым восхищением: «Госп- лановец, настоящий госплановец — знающий, жесткий, сухой, четкий, принципиальный во всех профессиональных вопросах».
Третья черта Валентина Сергеевича — его технократизм. Он мало интересовался — во всяком случае я этого не замечал — и философией, и социологией, и вообще идеологией. По-моему, немного интересовался только историей. Но в целом ни социальные науки, ни общественная деятельность его не интересовали.
В институте занимался не столько комсомольской работой, сколько спортом. Потом, на работе в разных учреждениях, не лез в бюро и парткомы. И — что самое характерное: он никогда не работал ни в каких партийных органах. Он был не только не пропитан, но даже не отмечен типичными чертами партийного аппаратчика. В годы всеобщей политизации во времена перестройки не входил ни в какие политические движения, объединения, союзы. Он был именно технократ.
Технократизм помогал Павлову долгие годы — в нем не видели конкурента в аппарате Коммунистической партии те, кто «правил» в ЦК КПСС подбором и расстановкой кадров хозяйственного аппарата. Но этот же технократизм стал для него сверхсерьезной проблемой, когда В.С. Павлов занял пост главы Правительства, пост по преимуществу политический.
Четвертой чертой Павлова была государственность, скорее державность. Смысл своей работы он видел не в победе комму-низма, не в утверждении каких-то идейных ценностей, а в поддержании, сохранении и развитии мощи огромного государства, своей державы, СССР. Общегосударственный подход был у него во всем, И это тоже черта работников таких «хребтов» всего государства как Госплан и Минфин.
Хотя Павлов временами отвечал за какие-то отрасли или регионы, в нем не было ни тени ведомственности или местничества, каких-то уклонов от общегосударственного подхода.

Реформатор и ученый


По характеру Павлов был реформатором. Он всегда искал пути улучшения дела, которым он занимался.
Есть профессионалы, стремящиеся выработать высокие стандарты, лучшие приемы и методы, и жестко их соблюдающие. Таким руководителем ближе позитивный консерватизм, особенно если в этом консерватизме сконцентрировалось все лучшее из прошлого опыта.
А Павлов был профессионалом, который, если употребить слова Генри Форда, считает, что «нет вещи, которую нельзя улучшить». Карьера Павлова, его рост целиком связаны не только с профессионализмом, но и с этим присущим ему духом реформаторства. Даже когда его предложения не принимались, его, как работника думающего и анализирующего, замечали и выдвигали. Сам по духу реформатор, Павлов искал и ценил других реформаторов. К нему всегда можно было приходить с предложениями — это знали все.
Реформатор в советский системе редко допускался на пост первого начальника. От этого «первого» требовалась неукоснительная исполнительность, готовность немедленно менять мнение вместе с советской директивой. Собственно, без этого директивная экономика не могла бы существовать. Но в окружении «первого» — особенно дальновидного — на всякий случай всегда был реформатор. Вдруг поступит директива — «улучшать», а у него уже есть целая папка записок этого реформатора. Или потребуется «самокритика» — тоже есть записи.
Людей с таким набором качеств, как у В.С. Павлова, в советском хозяйственном аппарате было мало. Но именно они составляли опору аппарата, были его очевидным, а порою скрытым, мозговым центром.
Когда я добивался утверждения для МГУ Центра проблем управления, добывал для него штаты, обеспечивал его «заказами», многие удивлялись, как мне это всё «удается». А у меня был ряд «методов». И среди них такой: когда мне надо было что-то решить в каком-то министерстве или ведомстве, я всегда искал там этих «главных действующих лиц». Они были кем угодно: заместителями министров, начальниками каких-то отделов, порою всего лишь референтами. Найдя таких работников, я объяснял суть своего дела и, если убеждал их, что дело это разумное, получал от них и советы, и поддержку. Впрочем, я и сам в годы работы в Мосгорсовнархозе тоже был чем-то вроде такого «думателя».
Валентин Сергеевич обладал еще одним очень редким в среде технократов, но абсолютно необходимым реформатору, качест-вом: он был ученым. Он ценил науку, ценил ученых. Есть люди, которые от науки идут к реформаторству. Например, я сам. Валентин Сергеевич принадлежал к другому типу — к тем, кто шел к науке от реформаторства. Он в науке искал ответы на возникавшие у него проблемы, он в науке искал опору для своих предложений. Он не жалел сил и весьма скудных резервов свободного времени для обеспечения своего собственного вхождения в науку.
Защитил кандидатскую. Защитил докторскую. Писал книги. Находил время для преподавательской работы. В нем не было ни капли бюрократического чванства в отношении к науке и ученым.
Именно эти качества привели Павлова в наше Экономическое общество, а затем — на пост председателя Всесоюзного экономического общества. Продолжая дело Т.С. Хачатурова, В.С. Павлов внес огромный вклад в возрождение в конце XX
века славного Вольного экономического общества России.
Люди типа Павлова в советском аппарате брежневской эпохи самое большое, на что могли рассчитывать, — на пост члена коллегии, заместителя, в редких случаях — первого заместителя министра или председателя. Если они случайно оказывались на первых ролях — их «съедали», так как они были угрозой всему: и другим руководителям, и аппарату в целом. Поэтому вполне логично и закономерно, что В.С. Павлов до начала перестройки продвинулся только до члена коллегии, начальника отдела финансов Госплана.
И если бы не случилось чего-то неординарного, он так и работал бы на этом уровне. Для высоких постов всегда находились секретари парткомов, заведующие секторами ЦК КПСС или просто чьи-то доверенные лица.

Перестройка


Перестройка все изменила. Уже в 1986 году Павлов стал Председателем Госкомитета цен, а с 1989 года — министром финансов СССР. С 1991 года он — первый и последний Премьер-министр СССР.
Почему и откуда такой быстрый, просто-таки фантастический рост? Ответ в реформаторстве Павлова. Он уже задолго до перестройки в своих реформаторских размышлениях начал «перерастать» рамки и своих отделов и управлений, и даже своего ведомства в целом. Павлов не мог не видеть и не мог не тревожиться, наблюдая падение темпов развития, растущее научно- техническое отставание, хронические провалы попыток «поднять» то сельское хозяйство, то эффективность промышленности. И как профессионал, и как державник, и как ученый он не мог не думать о системе в целом: системе финансовой, системе ценообразования, системе планирования. У него сформировался достаточно обширный арсенал идей не о частных улучшениях, а об общей реорганизации хозяйственного механизма СССР.
И в конце концов он — как и многие из нас — пришел к идее сочетания плана и рынка. Рыночниками в СССР быстрее всех становились именно профессионалы-финансисты. Павлов был среди них. Именно его концепция привлекала внимание.
Именно она была главной "скрытой" пружиной, двигателем его блестящего роста.
Его выдвигали, так как он знал и хотел перемен. И знал, и хотел больше других. При этом он не был обременен грузом прошлого опыта, Не был обременен работой в парткомах и аппаратах партии. Он был и относительно молодым среди руководителей своего уровня. Таких, как он, на этом этаже экономики было мало — например, В.И. Щербаков или Ю.М. Лужков.
Но очень скоро стало ясно, что перестройка буксует — и все больше и больше. И причина — не в недостатке идей по реформе хозяйственного механизма. Выяснялось, и чем дальше, тем все больше, что необходимо изменение всего социального строя СССР. Надо выйти из социализма.
Если планы рыночных преобразований экономики были — в том числе и у Павлова, то общего плана перехода СССР к пост-индустриальному строю не было. Такой план — задача не технократов. Это задача лучших умов народа, его интеллектуалов.
Но если к эпохе реформ 1861 года, связанных с освобождением крестьян, тогдашняя дворянская интеллигенция Россию идейно подготовила; если к 1917 году интеллигенция России тоже предусмотрела все варианты перемен — от октябристского и кадетского до ленинского и анархистского, то к переходу СССР к новому строю интеллигенция страну и народ не подготовила. Не оснастила вариантами развития, не обсудила эти варианты, не довела их до масс и руководства.
Я хорошо знаю, по собственному опыту, что сам советский строй сделал все это невозможным. За малейшую попытку обсудить то, что выходило за рамки социализма, нас карали. Оставалось работать «для себя», «в статьях». Это объясняет, почему мы не выполнили свой долг перед народом, но не меняет итога.
Другим фактором стало отсутствие лидера нужного исторического масштаба. М.С. Горбачеву оказались по силам задачи разрушительной критики, удары по исчерпавшему все резервы и потому отжившему социализму, но ни Михаил Сергеевич, ни его команда не были готовы к созидательной работе.
Счастье Китая состояло в том, что во главе страны были лидеры, прошедшие школу подполья, революции, гражданской войны, школу экспериментов, порой очень жестких. И среди них нашлись те, кто по уровню опыта, по знаниям и еще воле смогли возглавить постепенный, по возможности менее болезненный, выход из социализма.
Руководство СССР, сформированное отбором через разнообразные, но только аппаратные, только сугубо бюрократические "сита", не могло не оказаться ниже того уровня, которого требовало время.
Лидеры КПСС и СССР не были ни консерваторами, ни противниками реформ. Напротив, они были готовы идти на них.
Но уровень этих руководителей, сформированный безвременьем Брежнева и десятилетиями давно выявившегося тупика с экспериментом государственного социализма, не соответствовал требованиям эпохи реформ.
В такого рода ситуациях эпоха реформ кончается. Начинается эпоха революций: когда низы уже не хотят жить по-старо- му, а верхи уже не могут по-старому руководить.
В жернова революции 1989—1991 годов попал вместе со всеми нами и Валентин Сергеевич Павлов.

Трагедии


У В.С Павлова было три возможности:
— работать в команде Горбачева;
— войти в оппозиционное движение (условно — «демократов»);
— войти в команду, состоявшую из лидеров КПСС и советского государства (условно «союзники», команда ГКЧП).
Павлов шел по логике: из команды Горбачева в команду «союзники», команду ГКЧП.
Почему он это сделал? Я не раз думал об этом — и тогда, и потом. Попробую представить итог моих размышлений.
Я в принципе не допускаю и мысли, что на Валентина Сергеевича могли «влиять» какие-то сугубо личные, мелочные со-ображения, например, связанные с «кремлевской столовой» или чем-то подобным — автомобилем или дачей. Значит, дело в чем-то гораздо более принципиальном.
Валентин Сергеевич не мог не видеть уровня лидеров ГКЧП. Но не смог объединиться и с теми, кого потом стали называть «демократами». Конечно, он понимал, что без напора с их стороны не начать масштабные реформы. Я сам обязан своим избранием в народные депутаты во многом именно Валентину Сергеевичу, возглавлявшему тогда Всесоюзное экономическое общество, которое меня выдвинуло в депутаты. А он выбрал союз с очевидно бесперспективными людьми. Почему?
Думаю, что сыграли роль следующие причины.
Первая — все та же очевидная для него неспособность команды Горбачева к чему-либо, кроме борьбы за самосохранение. Для Президента СССР самосохранение предполагало сохранение какой-то альтернативы СССР. И команда Горбачева занялась новым Союзным договором. А Павлова интересовали реформы.
План реформ у В.С. Павлова был. Это был план нормальных, поэтапных преобразований. Это был план не на одну пятилетку. Павлов знал, какую громаду надо реформировать. Знал, насколько далека эта громада от рыночной постиндустриальной системы. Он был готов к этой работе.
Вторая, — занимая свой пост, Павлов сознавал масштаб своей ответственности и знал, что его долг — оставаться «в команде».
Думаю, что он считал (впрочем, и я так считаю), что «команда» действует с согласия Горбачева — явного или молчаливого. Мне кажется, что именно из-за этого Павлов потом все годы называл Горбачева «предателем». Павлов не мог считать Горбачева предателем из-за каких-то там разборок в КПСС. Видимо, входя в ГКЧП, Павлов знал (или ему сказали) о какой-то договоренности с Горбачевым.
Третья причина — полная неприемлемость для Павлова того экономического курса, к которому склонялся Ельцин. Все эти «500 дней» и, тем более, «шоковые терапии» не мог принять человек, знающий, что такое экономика СССР и что нужны годы и годы для ее преобразований.
Четвертая причина — явное тяготение противостоящих ГКЧП сил к распаду СССР. Тут Павлов и как профессионал и как державник не мог не сопротивляться. Для него конец СССР был концом и всего его плана реформ.
Лидеры ГКЧП продемонстрировали главную черту выродившегося руководства КПСС — неспособность к активной и конструктивной работе. Вступить, как лидеры Китая, на путь реформ, они не смогли. Подавить для обеспечения развития реформ по плану КПСС радикальное крыло реформаторского движения (как сделало руководство КПК на Тяньаньмыне) — они тоже не решились. Павлов им понадобился только для придания солидности "списку" членов ГКЧП. Не более. С ним ни о чем не советовались и он чуть ли не на второй же день слег с гипертоническим кризом. Ну а затем попал в «Матросскую тишину".
В.С. Павлов стал участником трех взаимосвязанных трагедий.
Первая — личная. Трагедия реформатора, который занял пост, необходимый для организации реформ, но в условиях, когда уже не было возможности проводить эти реформы так, как он считал нужным.
Однако трагедия Павлова отражала не только его личную трагедию, но и трагедию всего номенклатурного руководства СССР.
Оно не смогло — в отличие от номенклатуры Китая — организовать и возглавить выход страны из государственного социализма на путь постепенного перехода к постиндустриальному строю, соответственно, преобразования коммунистической номенклатуры в номенклатуру и в собственников постиндустриального общества.
Советская коммунистическая номенклатура раскололась — из нее выделилась часть, готовая на реформы. Но готовность к реформам еще не гарантировала, что это — лучшая и профессионально наиболее опытная часть советской бюрократии. Напротив, в состав реформаторской части попали относительно наиболее слабые представители советской номенклатуры, прежде всего республиканские и региональные деятели, на десятки голов менее знающие и менее опытные, чем те, кто работал в центре. Зато амбиции этих лидеров вполне соответствовали масштабу их незнания и несостоятельности.
Неспособность правящего класса СССР возглавить реформы — величайшая трагедия нашей страны, сопоставимая только с неспособностью и Николая II, и русской буржуазии
осуществить буржуазные преобразования в России в начале XX века. Таких удач, какими для России были цари Алексей Ми-хайлович, Петр I, Екатерина II, наконец, Александр II — мы оказались лишены. В период реформ страна и народ остались без своего опытного аппарата, без своей бюрократии. Как говорится, стадо осталось без пастухов.
Закономерным следствием стала третья трагедия: трагедия народа.
За годы революции 1989—1991 годов страна, опьяненная свободой, вообразила, что есть все условия для быстрого, успешного и безболезненного перехода к лучшему будущему. И русские регионы СССР решили, что России легче будет вести реформы, если другие республики отойдут от нее и станут независимыми.
Уместно вспомнить оценку лидеров после Смутного времени нашего великого историка Василия Осиповича Ключевского: «Россию выводили из Смутного времени более чем скромные люди». «Скромные» — это не о характерах, а об уровне знаний, воли.
Вот и теперь во главе России оказались или самоуверенные недоучки, или некомпетентные либо корыстно настроенные лидеры, или властолюбцы, обладающие избытком амбиций, но лишенные нужного арсенала знаний — прежде всего лишенные концепции реформ, воплощающей и отражающей специфический путь России от государственно-бюрократического социализма к постиндустриальному обществу.
Павлов, выйдя из тюрьмы, должен был снова делать выбор. Мне понятно его состояние, так как сразу после путча я тоже понял, что к моему народно-демократическому варианту реформ и к моему варианту реорганизации СССР не готов ни Ельцин, ни утверждающийся у власти новой России союз реформаторски настроенной части бывшей коммунистической номенклатуры и новых собственников олигархического типа. Мне ничего не оставалось как уходить.
Павлов был умным человеком. Он не мог не видеть, что его личная трагедия — неизбежная часть трагедии и правящей но-менклатуры, и всего народа.
После выхода из «Матросской тишины» он не увидел в России политических сил, с которыми мог бы связать свою судьбу.
Идти в чистый бизнес этот державный человек тоже не хотел.
У меня после отставки было Российское движение демократических реформ, которое попыталось возглавить демократическую альтернативу Ельцину. У меня был Международный университет. Был Международный союз экономистов и формирующееся Вольное экономическое общество.
А у Валентина Сергеевича? С клеймом «члена ГКЧП» он мог сотрудничать только с теми, кто его не устраивал. Оставался наш Союз экономистов. Мы все, ни минуты не колеблясь, одобрили возвращение в Союз экономистов нашего бывшего председателя. И дело не только в чувстве личной благодарности. Мы хотели с самого начала формировать союз всех экономистов, профессиональную организацию, И возвращение Павлова было первым шагом на этом пути. И в МСЭ, и ВЭО Павлов работал максимально плодотворно — до самой смерти.
Павлов входит в длинный список талантливых людей, не вписавшихся в новую эпоху. А новая эпоха, отбросившая значительную часть советского интеллектуального и, в том числе, кадрового наследства, оказалась обреченной на все то, что мы наблюдаем с 1991 года и по настоящий день.
Длинный список тех, кто мог бы обеспечить России более лучший, чем сейчас, переход от социалистического прошлого к постиндустриальному будущему, пополнился именем выдающегося сына нашего народа.
© Все права защищены.